ГлавнаяО МузееНовостиКоллекцияВыставкиВиртуальная ЭкскурсияРесурсыОбщениеАрт-Салон

Московский Музей Современного ИскусстваART

Поиск
Поиск
Обратно


Новости
20 мар 2004 Зураб Церетели приютил погорельцев из Манежа
24 дек 2003 Музеи, музеи
24 дек 2003 Кубические причудливости
23 дек 2003 Музей открывается
Адрес: Петровка 25
Телефон: 200-2890
Часы работы: 
ежедневно с 12.00 до 20.00 (касса до 19.00)
в субботу и воскресенье с 11.00 до 19.00 (касса до 18.00)
выходной - вторник

Владимир Овчинников

01 янв 2001   Валерий С. Турчин  

...Умеем ли мы прослушивать голоса тишины в минуты задумчивой осени памяти человеческой, то есть и нашей памяти сегодня? То гулкие, то глухие? То ясные, то затаенные? Когда спать хочется, но не спится?... И если не умеем, то, давайте-ка, поучимся: ведь странно как-то прожить жизнь не удивляясь или, как бы, привычно встречая непривычное; такое нам, вроде бы и не к чему. Сегодня мы в гостях у такого искусства, которое напоминает нежно, легко, неназойливо, но упорно, что есть мы и наш мир особых затаенных образов, мечты и сказки, мифа и предания, грез и ужаса. В этом мире будут слышаться иные голоса, появятся свои встревоженные герои. Персонажи еще не до конца написанной пьесы перепутали все роли, играют в чужих декорациях, на неведомых подмостках. И наша память-суфлер желает подсказать им подзабытые слова и что надо бы делать дальше. Однако, не слышат они, конечно, ибо играют сами для себя, чем и сильно увлечены. Зритель словно лишь соприсутствует при подобных сценах, и должен сам как бы им соответствовать душевно, настроиться как-то на их восприятие, и, если не понимать их до конца, то хотя бы сочувствовать всем этим химерам, оборотням, призракам, видениям. Кисть художника берет свои краски с палитры столь же призрачной, примечтавшейся, как и образы, которые он живописует на полотне. И у нас еще появится возможность понять, что это за краски. Чья, собственно, легкая тень мелькнула, не спросясь, там, в янтарных сумерках животворящего эфира, нежная как воспоминание, неожиданная, как полтергейст? Она затаилась где-то...

Глянь! Все время что-то свершается, иногда несколько загадочное, иногда же простое, но тогда уж обязательно страшное. В мире фантазий, как известно, своя логика. У таинственного экрана-холста, обрамленного золотой рамой, застывает заинтересованный зритель; вскоре ему почудится, что фигуры просыпаются, что сон ему явленный — не летаргический, что все здесь живет. Вот, кажется, снимут раму и ангелы разлетятся по своим ангельским делам, красавицы будут смущать своей наготой обывателей к ней не приученных, а простой, незамысловатый народец отправится вновь ловить рыбу, посещать кладбища и играть на пол-литра в шахматы. Однако, пока еще не сняли раму, живопись остается живописью...

Это мир, который представляет зрителю Владимир Овчинников, прозрачен и призрачен, несмотря на то, что объемы здесь несколько промоделированы, а силуэты четки и ясны. Охристые тела существ, отпавших от реальности, и темные, зеленые, коричневые, в нее возвращающихся или в ней существующие, противодействуют друг другу; одни — неземные, небесные, но попавшие в земное тяготение быта, часто страдают, хотя хотят бороться; отвагу им придает или Эрос, или Вера. Другие "заземленные" (они написаны в красках земли: серых, черных, коричневых, темно-зеленых и темно-синих тонах)— грубы, они ничего не замечают (уж не мы ли это, зритель?), находятся в полуобморочном состоянии, они хотят есть, спать и снова есть. Существам иного мира они или безразличны даже тогда, когда их завлекают красавицы, смотрясь в свое отражение в мутной воде корыта для стирки, подобно Нарциссу нищего советского быта, или агрессивны. Зритель заметит, кому что дано: мифологическим героям — любовь, ангелам — страдания, обывателям — прозябание. Одни наслаждаются своей естественной наготой (ибо человек пришел в сей мир наг, а божествам и нимфам лоскутки драпировок, понятное дело, совсем излишни), другие закутаны плотно в свои тяжелые одежды, в которых родились, в которых и умрут, и из пеленок эти лохмотья превратились в тулупы и ватники, а потом они станут им саваном, хотя нет уверенности, что земля, плоская, как стол, пустит их к себе. Так и будут они скитаться по свету при тусклом свете призрака-луны, при нарисованном небе, таком плоском-плоском, среди деревьев с жесткими листьями, живя в домах, у которых не наблюдается крыш, играя шахматными фигурами, которые выше их ростом и выглядят, понятно, намного благороднее (порода, ведь, порода...). Нередко Овчинников пишет своеобразные натюрморты с шахматами, хотя скорее их, по жанру ихнему, стоило бы назвать "сценами из жизни шахматных фигур". Вот валяются как бы бесхозные автомобильные шины, однако учтем, и они нам позируют как люди, как существа неведомых миров.

Однако все, так или иначе, в меру своих возможностей, действуют. Художник вспоминает заветы мастеров искусства барокко: каждый жест символичен, каждый взгляд имеет "говорящее" значение. Барочная пантомима разыграна его героями по-своему умело (и это-то не зная ролей!). Кажется, что все персонажи свои поступки, известные по мифам и тексту Библии, совершают как бы в первый раз. Это зритель знает, что им предстоит совершить, а они еще не ведают. И сами мифологические ошибки, какие-то вывихи в сознании. Что-то беккетовское почудилось в подобной драматургии сюжетов, а именно — абсурдное ("абсурдное" — значит "наше"). Кто из нас не сталкивался с абсурдностью бытия? Не переживал его? Кое-какой опыт уже накоплен. Так что приятно убедиться, что он встречается повсюду, вольно или невольно задевая и прошлое, как недавнее (но, Боже, какое навязчивое!), так и времена, когда ангелы запросто начали порхать (и продолжают, между прочим) среди людей, а язычники еще видели своих идолических божеств и бессмертных героев. А так как настоящее пористо как губка, и в поры его легко врастает древнее, подсознательное, архетипальное, то все — в конечном итоге - становится по своим, слегка заабсурдированным, местам. Почувствовав себя уже хоть отчасти знакомым с правилами игры, которую предложил художник, зритель легко присочинит к недосказанному свое, такое же недосказанное, а порой и трудно выразимое.

Так множится абсурд. И власть его великолепна. Она играет световыми, как в иконописи, бликами по охристой коже обнаженных фигур; лучи ее проникают глубоко в темные фигуры "заземленных" существ, угасая там, как в мокрой вате. На сценической площадке мало декораций; тут художник-режиссер нарочито скуп; земля напоминает ровное сукно на бильярдном столе, а оно размером с носовой платок или, в лучшем случае, с шахматную доску. Понятно, что для большей выразительности движения фигур нужна малюсенькая сценическая площадка, которая в свою очередь может быть представлена как модель мироздания, которую, в принципе, можно носить в кармане, но лучше все же когда ее показывает художник на своем разноокрашенном холсте-экране. Так дети ощущают себя в песочнице, когда строят дворцы для своих кукол-принцев и принцесс, так люди смотрят на географические карты, готовясь отправиться в путешествие в заморские страны, так видят сны, когда голова лежит на крошечной подушке, а человек видит перед собой Альпы и аравийские пустыни. Художник набрасывает, весьма продуманно и солидно, схему такого полусуществующего бытия, наполняя ее красками осени: охрой и золотом мифологических "голышек", небесной прозрачностью тканей одеяний и крыльев ангелов, сыроватой тяжестью земли и мокрых строений. Вот и начали мы прослушивать, как-то почти незаметно для себя, голоса задумчивой осени нашей памяти, памяти родовой, коллективной, бессознательной, но такой мучительно личной, пережитой неоднократно...

В такие мгновения видения и призраки, таинственные образы и архетипы, внесенные в людей изначально, при самом рождении их, приходят к нам в гости и демонстрируют свои чудеса. Становится ясно, что есть история, написанная в книжках, но есть и иная, данная свыше и проявляющаяся в тончайших вибрациях души. Чувства и память тут работают вместе. Историческая память тренирует чувства, а они в свою очередь обогащают кладовую знаний. Так и идут (бредут?) люди по жизни, помня и чувствуя, что за околицей их ждет ангел, что шахматными фигурами становимся порой мы сами, что в слитки золота алхимики вселенной переливают мировые желания и чаяния.

Вот такое есть искусство...

Оно — петербургское по своим истокам, ибо миражно, ибо оглядывается на классические традиции, ибо строит форму на основе четких правил. Но все, что увидено выходит за пределы одного города, одной культуры. И это понятно. Чем ближе было к концу XX века, тем яснее, из года в год, почувствовалась жажда не знать, а видеть реальное, ибо оно ужасно, и скоро она, эта жажда, не пройдет, в чем еще мы убедимся не раз. В городе призрачном, городе белых ночей и долгих дождей, в городе самопорождающем трансавангардное мышление, все, что замечтается, то будет исполнено (в мечтах). Этот город, уже на рубеже XIX-XX веков впавший в сладкий пассеизм и ретроспективизм, готовил трансавангардную почву для будущих грез. И тут открывается один важный секрет: трансавангард был до авангарда (а не после него, как нас уверяли), он млел в сумерках высокого декаданса* и утонченного символизма, а тот пытался его смести, но проиграл (на время, конечно). Видимо, так уж повелось, что крайние эксперименты и "возвращение к традициям" дополняют, чередуясь, друг друга.

На ложе потемневших от дождей мхах, таких проголландских по колориту (вспомним живопись XVIII столетия), задорно кувыркаются терракотовые женщины, сошедшие с греческих ваз, хранящихся в кладовых Эрмитажа. И делается это здравому смыслу вопреки.

За ними интересно наблюдать. Так дети и взрослые смотрят в гигантские аквариумы, где плавают подводные хищники и пестрые рыбки-красавицы в мантиях полупрозрачных плавников. Так ходят на спектакль, где разыгрываются пантомимические фарсы в духе барокко. Так посещают выставку Владимира Овчинникова.



ГлавнаяО МузееНовостиКоллекцияВыставкиВиртуальная ЭкскурсияРесурсыОбщениеАрт-Салон


Copyright © 2002 Московский Музей Современного Искусства
Built by Covariant Systems Covariant Systems